Рассказ “Половина двенадцатого”

Еще один рассказ с курсов Creative Writitg. Суть задания: неожиданная концовка а-ля Амброз Бирс в “Случае на мосту через совиный ручей”

Он пришел домой поздно. Еще перед закрытой дверью почувствовал: ее дома нет. Стало неприятно, словно заныл какой-то внутренний зуб. Да, никого.
Привычным движением он включил свет. Повесил потяжелевшее от снега пальто на вешалку. Прошел на кухню. Там под вазой с засохшими неделю назад тюльпанами лежала записка. Тюльпаны стали бордовыми, записка была зеленой. Она писала своим небрежным, почти мужским подчерком, привычно изображая букву «ф» на латинский манер: f. Его это всегда раздражало.
«Ушла в клуб. Буду после одиннадцати. У Софьи день рождения. Чао».
Это «чао» показалось ему чересчур вульгарным. Он порвал записку и выкинул в окно. Сел, закурил, стал думать.
Они поженились полгода назад. До этого встречались девять или десять месяцев. Познакомились тоже в клубе. Непринужденная болтовня, обмен телефонами, прогулки по освещенным улицам, теплые поцелуи, чувство, разливающееся по телу, как горячее молоко, переезд, совместная жизнь. Сигарета в его руке тлела быстро, а это ощущение прошло еще быстрее. Он сам не знал, почему, из-за чего, как они поженились. Наверное, по инерции. А может, так было удобно. В конце концов, он всегда признавал за собой странную неохоту к перемене мест, маниакальное движение к стабильности. Но стабильности не было. После свадьбы то немногое, что связывало их, исчезло почти полностью. Впрочем, они виделись так редко, что даже ссориться не всегда удавалось. Казалось, они и не муж с женой вовсе, а соседи.
В эту минуту же он чувствовал только одно: ревность. Ревность была такой силы, что он скрежетал зубами от удушья. Ревность у него была хронической, тлеющей, но кроме того она бывала и острой – как сейчас, когда он сидел на кухне и закуривал вторую или третью сигарету. Он крутил головой, стараясь то ли убрать спазм в шее, то ли отогнать подступающий туман. Лучше не становилось. Он взял телефон и набрал ее номер. Телефонный гудок, протянутый в пространстве и времени, резко обрывался, как неоконченная фуга, и в ту секунду тишины, возникающую в трубке, ревность пульсировала с новой силой, потом гудок раздавался вновь – ревность отступала. Он словно качался на волнах, вверх-вниз, вверх-вниз. Качка усиливалась, он ждал девятый вал.
Она не ответила. Он стянул с шеи бесполезный галстук, налил выпить (бабушка в детстве также решительно наливала себе корвалол), пошел в комнату. Включил телевизор, но смотрел не в него, а чуть выше в ту точку, в какую обычно смотрят артисты в театре – над головами зрителей. Воображение рисовало ужасные картины. Он думал об ее компании. Эта бестолочь Софья (он вспомнил отвратительное, бесстыжее f), ее идиот-муж, какой-то их родственник и по совместительству коллега с работы. Какая у него фамилия? Кажется, Романюк. Что-то такое же никчемное. Еще парочка менеджеров среднего звена в клетчатых рубашках. Неприятные, искусственные лица.
Виски подействовало. Он почувствовал, как накатывает усталость. Он представил себя кеглей, которую вот-вот должен сбить шар для боулинга. Он закрыл на пару секунд глаза, чтобы дать им отдохнуть. Боже, как он устал! Столько работы, а его никто, никто не понимает! У него нет времени даже на то, чтобы почистить ботинки, а они где-то шляются с его женой! Просаживают деньги, пьют… Ведь неизвестно где они и что делают. Вполне возможно, что когда он звонил им, они… прямо в этот момент… вдвоем.
Он вскочил, мир слегка пошатнулся. Чертов виски! Он чувствовал необыкновенную решительность. Надо действовать! «Мы в клубе…» В каком клубе они могут быть? Ну конечно! В «Диккенсе»! Я знаю, что делать!
Он рванул к вешалке, в воздух взмыло пальто и село на его плечах. Он даже не помнил, как зашнуровал ботинки, просто понесся дальше, вниз, вниз, туда, где маячило что-то с трудом различимое. Жена? Ее любовник? Он уже не думал о них конкретно, а просто летел к цели. Он ни секунды не сомневался, что найдет их там. У «Диккенса» он оказался за два шага. Дверь поскрипывала на ветру. Внутри горел свет, гулко звучала музыка, сквозь запотевшее стекло можно было уловить смутное очертание теней.
Он вошел внутрь, огляделся. Людей оказалось не так уж и много. На самом деле, клуб был почти пуст. В самом углу, у противоположного окна сидели они вдвоем: его жена и этот чертов Романюк. Он замер. Эти двое мило о чем-то беседовали. Софья? Где она? Где ее муж? О, не хватало им еще только поцеловаться! Едва он подумал это, как Романюк привлек его жену к себе и поцеловал в губы. По пространству словно прокатилась волна. Он подпрыгнул и кинулся вперед. Он ничего уже не видел от боли и гнева. Он сам не понял, каким образом в его руке оказался нож для колки льда. Как кстати! Ощущая необычайное воодушевление, какое, может быть, доступно великим композиторам, наконец окончившим мучавшее их произведение, он опустил нож прямо в то место, где пульсировала, как сердце, огромная, синяя яремная вена. Брызнула кровь, и он, не испугавшись, как следовало бы, а наоборот – торжествуя, опустил нож еще несколько раз, слыша за спиной вовсе не крик и визг испуганных посетителей, а что-то вроде ангельского вокализа – прекрасного и холодного.
Вокализ становился все громче, заполняя собой все. Он почувствовал, его опять сбивают с ног. Тряхнув головой, он осознал – это трель дверного звонка. Он посмотрел на часы – половина двенадцатого ночи. Вернулась из клуба его жена.

Автор

Антон Ратников

Журналист, писатель и немного человек.