“Розенбаум”

Как-то зашла речь о Розенбауме.

Вася по вторникам приходил в бар под названием «Пальма и пища» и ставил те пластинки, которые хотел. Он гордо называл этот процесс диджеингом. В конце выступлений в ход шел козырь — альбом Розенбаума 1986 года «Мои дворы». Для гостей это служило командой «Пора расходиться». Но однажды в баре оказался безымянный смутьян из Читы.

— Музыкант! Играй еще! — кричал он в направлении Васи и кидался в него пятистарублевками. 

Вася был рад, но охрана быстро вывела поклонника. 

— Пожалуй, — закончил эту притчу Вася, — это был момент самого громкого успеха Яковлевича с 1995 года.



Мы засмеялись. Не смеялся только Толик. Он ухмылялся, потягивая пиво с томатным соком прямо из бутылки.

— А я, — заявил он, — с Розенбаумом вообще на короткой ноге.

Последовали вопросы. В том числе и «Что значит «На короткой ноге?»

— Он типа мой сосед.

Как говорят в таких случаях, по толпе пробежался шепот.

— Он живет в Нью-Йорке.

— Или в Париже.

— Точнее — в Риме.

— В общем, где угодно, только не в сердце Купчино.

А Толик продолжал ухмыляться и потягивать свое пойло.

— Каждый день с ним здороваюсь. У него еще руки «вот такие».

И он показал какие. Большие.

— Слушай, — сказал я, стараясь поймать взгляд этого наглеца, — я еще пойму ту историю, которую Вася рассказал. Допустим, в Чите так любят Розенбаума, хотя это совсем не так очевидно…

— Он был, наверное, не из Читы. Из Кемерова. Что-то такое.

— Не оправдывайся, Вася… Но в Розенбаума, живущего в пятиэтажке, я не поверю даже под наркотой. А я не под наркотой.

Толик был на удивление спокоен. Улыбка осталась сидеть на его бородатом лице.

— А хочешь, — сказал он, как бы напирая, — хочешь поедем ко мне, и я тебе его покажу?

— Розенбаума?

— Да!

— Это какой-то эвфемизм? Типа, «пойдем, покажу тебе Розенбаума»?

— Нет.

Наверное, он решил, что я откажу. Но я не из тех.

— Поехали! — закричал я. — Ради Розенбаума готов ехать хоть в Ораниенбаум.

— Кстати, неплохой каламбур, — оценил мой выпад Вася.

Мы уехали. Вызвали такси и уехали. Перед этим зашли в продуктовый. Толику были нужны не продукты. Пиво. Пиво ему было нужно. Он его охлажденный поклонник.

— Ну скажи честно, — приставал я к нему в автомобиле, — никого рядом нет… скажи — нет ведь никакого Розенбаума!

— Как ты можешь так говорить! Розенбаум существует! Кто по-твоему записал альбом «Вялотекущая шизофрения»?

— «Автоматические удовлетворители»?

— Неплохой вариант. Но нет. Нет! Только Розенбаум, только хардкор!

Я продолжал сомневаться.

— Я тебе не верю. Нет Розенбаума. Просто ты как тот водитель, который катается пьяным, его ловят гаишники, а он едет на медосвидетельствование, потому что верит — рассосется. Так вот — не рассосется! Не может Розенбаум возникнуть из ниоткуда!

А этот дурак продолжал улыбаться и бесить меня. К нам даже таксист повернулся.

— Что Розенбаум… Вот Наговицын я вам скажу! Судьба у человека… Играл рок-музыку, а потом понял, что не его и занялся…

— Металлом?

— Нет. Авторской музыкой. Слышали?

— Ага.

— Давайте еще послушаем.

Следующие полчаса нас ждала лекция о жизни и творчестве Наговицына с комментариями.

Мы вышли из кэба на заваленной снегом Будапештской. Толик все так же улыбался.

— Кстати, — сказал он, уже закрывая дверь, — это не Наговицын. Это Новиков.

— Сам ты Новиков!

И они едва не сцепились. На почве музыкального несоответствия. Но вроде помирились потом. Благодаря Шуфутинскому. 

— Видишь, — сказал я ему, когда мы подходили к подъезду, — до чего доводит увлечение шансоном…

Пальцы Толика не слушались, и мы долго подбирали ключи. Тут меня осенило, что времени второй час ночи.

— А как ты мне покажешь Розенбаума? Он у тебя спит, что ли?

Толик дал мне знак молчать. Ну ладно. Я молчал.

Наконец, мы оказались на его этаже.

— Шапку надень, — сказал Толик, внимательно меня осмотрев.

— Шапку? Зачем это?

— Да он это… Лысый.

— И что?

— Волосатых не то чтобы жалует.

— Розенбаум?

— Ага. 

Я надел шапку.

Толик позвонил в дверь, покрытую полинявшим кожзамом. Внутри что-то хрустнуло. Дверь открылась.

Ё-моё, это реально был Розенбаум… Только чуть помоложе. Розенбаум конца восьмидесятых. Еще не такой раздобревший. Еще сохранивший осанку врача скорой помощи. Хороший, скромный, олдскульный, ламповый Розенбаум.

— Розенбаум, это Костя. Костя — это Розенбаум.

— Очень приятно, — сказал Розенбаум своим узнаваемым голосом. 

Я, если честно, немного растерялся. Не знал как реагировать. Протянул руку и долго не отпускал.

Толик ловко извлек из кармана припасенную бутылку коньяка.

— Выпьем?

— А почему нет?

В коридоре я замешкался. Снимать ли шапку? Но Толик снял. Я — за ним.

Розенбаум галантно предложил яичницу. Мы отказались.

— Сыграть вам что-нибудь? — спросил Розенбаум.

— Повременим, — сказал Толик.

— Недавно разучил новую песню. Tunder группы Imagine Dragons. Слышали? — спросил Розенбаум, закуривая папиросу.

— Было дело, — сказал Толик.

— В общем, тоже почти блатняк. Только на английском.

Выпили. Крякнули. Горло обожгло спиртом.

Вскоре я совсем захмелел. Сидел, слушал байки, которые травил Розенбаум. Или это не Розенбаум? Я уже не понимал. Мозг отказывался принимать факт наличия двух вневременных Розенбаумов в одном измерении. Хотя, может, их еще больше? Скажем, три или четыре? Все с гитарами. Или это просто поклонник, сделавший пластическую операцию? Или не сделавший… Зачем ему операция, если достаточно отпустить усы и лысину тоже отпустить.

Плохо помню, как уходил. Толик остался спать у Розенбаума. Он уснул за полчаса до этого. Мирно храпел, опустив голову на грудь.

— Налетела грусть, ну что пойду пройдусь, — сказал я, как бы заигрывая с Розенбаумом. 

Но он отреагировал на этот постмодерн спокойно. 

— До свидания.

— А вы правда врач? — спросил я.

— Нет. Я фельдшер, — ответил Розенбаум зло. Вообще после того, как Толик уснул, он стал нервным и грубым. 

— До свидания, — сказал я. А Розенбаум просто захлопнул дверь.

На следующее утро мне позвонил Толик.

— Я вчера напился, чушь всякую нес. Забудем.

— Не помню я, чтобы ты чушь нес.

— Ну там про Розенбаума.

— Ага. Классный тип. 

Толик поперхнулся.

— Кто?

— Ну Розенбаум.

— Какой еще Розенбаум?

— Сосед твой.

— Ты про Денис-Михайловича? Ну да, похож старик, а? Его по молодости особенно часто путали.

— Так это не Розенбаум был? 

— Нет. Сосед мой. Какой еще нафиг Розенбаум? Розенбаум в Париже живет. Или в Тель-Авиве, не помню.

Я расстроился.

— Жаль, — говорю, — я то уже решил, что чудеса случаются.

— Чудеса случаются. Но не с Розенбаумом. Розенбаум — это порождение материального мира.

— Так я и думал, — сказал я и повесил трубку.

Автор

Антон Ратников

Журналист, писатель и немного человек.