Рассказ «Тема для моей писанины»

Это странно, но я написал неплохой рассказ. Недели этак две назад. Но тогда я решил, что рассказ — дерьмо. Сейчас мое мнение изменилось. Может, я подрос за это время или наркотики перестали действовать? Шутка…

— У тебя всегда должна быть тема для твоей писанины, дружок, — говорил мне старик по фамилии Меерсон – опустившийся писака-алкаш, когда-то блиставший со своими рассказами, а теперь промышлявший составлением некрологов для одной газетенки.
Мы сидели у него дома на кухне, стены которой были покрыты толстым слоем жира. Все вокруг было жирное, противное, мерзкое. Я сидел подальше от стола, потому что боялся запачкаться. Мне было противно и страшно, но Меерсона я слушал, широко раскрыв рот.
Читать далее Рассказ «Тема для моей писанины»

Рассказ «Пароль»

Гришин забыл пароль от своей электронной почты. Вчера еще помнил, а сегодня – раз! – и забыл. Когда-то он его где-то, конечно, записывал, но когда, а главное – где, вспомнить никак не мог. Он перерыл все свои документы, но искомого пароля так и не нашел.
«Что делать-то? – нервничал он, — что делать? Там же все контакты, все заметки, вся моя жизнь!».
Походив по комнате, он сел к компьютеру и начал перебирать одну комбинацию букв и цифр за другой. Чем больше он пробовал, тем сильнее становилось его отчаяние.
«Ну что же это за проклятье-то, а?», — едва ли не плакал Гришин. Он уже перебрал все, что можно. Бывший и нынешний телефоны, пин-код кредитной карты, дату рождения и дату рождения жены, девичью фамилию матери и прозвище любимой тещиной кошки. Он даже сбегал за ИНН. Но и ИНН не помог. Проклятый Интернет-сервис отказывал в доступе. Гришин все глубже и глубже погружался в депрессию.
Читать далее Рассказ «Пароль»

Рассказ «Хитрый мойщик»

Денис Петрович Полтинников приехал на автомойку. Автомойки Полтинников не любил и всячески сторонился. «Зачем, — думал он, — мне нужна эта мойка, если я сам с ведром да шампунем могу автомобиль отмыть?». И действительно, периодически, не регулярно, а именно периодически, Денис Петрович брал ведро, шампунь и во дворе чистил и скоблил полированный металл машины. Делал он это не часто, все больше к каким-то праздникам. Например, тещу с дачи забрать или перед приезжими родственниками похвастаться.
А в этот день, выйдя с утра во двор, в котором негромко, но умилительно чирикали маленькие птички, Полтинников неожиданно столкнулся с участковым милиционером, который грозным тоном запретил Денису Петровичу мыть свое авто в этом месте.
Читать далее Рассказ «Хитрый мойщик»

Как в Европе

Журналисты Грушницкий и Ионов прогуливались по бульвару в послеобеденное время. Светило солнце, пели птицы, но настроение у них было невеселое. Выходя из редакции, они столкнулись с пьяницей Федоровым, который подрабатывал в газете составлением кроссвордов. Федоров, как водится, был пьян, нес околесицу и потребовал полтинник на пиво. С каждого. Грушницкому и Ионову не хотелось давать, но они боялись, что каждый подумает на другого, мол, он скуп. Пришлось дать.
Радостный Федоров, почесывая свалявшуюся бороду, удалился. А приятели в испорченном настроении пошли до метро. Сначала оба угрюмо молчали. Грушницкий вспоминал полтинник, а Ионову был неприятен образ дикого и опустившегося журналиста.
Читать далее Как в Европе

Херувимы с розовыми попками

«Все мы не херувимы с розовыми попками», — думал я всю дорогу от Веселого поселка до Купчино. Кондиционер в машине не работал, все окна были раскрыты, и горячий воздух врывался в салон, отхлестывая меня по щекам.
Еще я думал о том, как выйти из творческого тупика, в котором оказался. Последняя писанина не нравилась даже домашним, а у них ко мне заниженные требования. Надо что-то делать, думал я, но успокаивал себя, ведь вечно так продолжаться не может. В конце концов, никому не удавалось всегда писать одинаково хорошо. Даже у Иисуса Христа есть проповеди чуть получше и чуть похуже. А уж куда мне с ним тягаться…
Читать далее Херувимы с розовыми попками

Королева

Женщину звали Викторией, и от нее приятно пахло пороком, как ненавязчивыми духами. Она потягивала коктейль, сжав зубами соломинку, и время от времени кидала на меня игривый взгляд. Хитрая улыбка говорила о каком-то превосходстве. Как если бы она знала обо мне то, что не знает никто, и умела это использовать.
— Виктория ведь не настоящее имя? – спросил я, когда первая робость прошла. Я всегда неуютно чувствую себя в компании умных женщин. Мне нужно время, чтобы выработать необходимую линию поведения. С глупыми все просто, а с умными я боюсь показать себя дураком.
— Какая разница? – пожала она плечами, не разжимая зубов.
Читать далее Королева

Наваждение

Зашел я к знакомому.
— Привет, — говорю, — как дела?
— Чудненько. Стоит как каланча. Кувалдой не сшибешь.
Я поморщился.
— Твою мать. Речь не об этом.
Знакомый искренне удивился.
— А о чем?
— Так. В целом.
— В целом?
Мы располагаемся на его кухне. На знакомом грязные боксеры и замызганная майка. В руках пиво.
— Ну знаешь, — продолжает он, — все в порядке. Хотя пару месяцев назад я бы тебе такого не сказал. Думал, я скатился в низшие лиги. Но теперь все в норме. Трахаюсь направо и налево!
— Черт… Ты можешь о чем-нибудь другом говорить?
Читать далее Наваждение

Болезнь

Я проснулся рано утром и почувствовал, что мои ладони затекли. Внешне они были такими же, как всегда, но я смотрел на них и чувствовал, что-то не так. Словно я надел невидимые перчатки. Или под кожу набили вату.
Не буду скрывать, я испугался. Слегка.
Жена еще спала, я растолкал ее.
— Что случилось? – спросила она, не открывая глаза.
— Мои ладони, — сказал я, — с ними что-то не так.
— Не так? Что не так?
— Да… они словно опухли…
— Опухли?
— Да.
— Ты шутишь?
— Нет.
Читать далее Болезнь

Рассказ «Наташа»


Наташиного деда в последний раз видели трезвым лет сорок назад. Скорее всего, это было недоразумение. Дед пил всю жизнь и, возможно, не остановится после смерти. Водка, коньяк, настойка боярышника, политура, тосол, чистый спирт, одеколон, другая гадость с химзавода… Казалось, печень деда, как и его сердце, легкие, да все, что там есть, давно должно отказать. Казалось, место его на кладбище. Но дед жил, улыбался беззубым ртом и каждый день искал, где бы выпить.
В молодости он был симпатичным человеком. Статный, крепко сбитый, с горящими глазами и густыми бакенбардами. Его любили женщины. Он мог выбрать любую, а женился на страшненькой и глупой. Она пообещала не мешать ему пить и, более того, еженедельно премировать пятью рублями. Договор этот, не претерпевая изменений, пережил развитый социализм, перестройку, эпоху либерализма и последовавший застой. Только инфляция слегка подкорректировала его рамки…
Читать далее Рассказ «Наташа»

Новая блокада

 В редакции опять что-то напутали. Сказали, митинг начинается в девять часов. В назначенное время я был на месте. Ну ладно, опоздал чуть-чуть. Но митинг, оказывается, перенесли на десять. Еще вчера. Мне должны были сообщить. 

— Кто, — спрашиваю, — должен был?

— Ваши, как их там, журналисты…

Пришлось томиться, как мясо в кастрюле.

А накануне меня вызвал редактор.

— Знаешь, какой завтра день? – спрашивает.

Я в отказ.

— Что молчишь? Не знаешь?

— Догадываюсь.

— Ну и какой?

— День зимнего солнцестояния?

Редактор скривился.

— Дурак ты, Ратников.

Отчасти это правда.

— Завтра, — продолжил редактор, — день полного снятия блокады. Ты ведь сам ленинградец?

Мне повезло. А вот мой брат родился в 1992-м. Он вроде как петербуржец. Бедняга.

— Ленинградец.

— Ну, вот и пойдешь освещать.

— Я что, фонарь, чтоб освещать?

— Ты, Ратников, не фонарь. Ты – прожектор.

Я решил бороться до последнего. За свои права.

— Лев Геннадьевич, — говорю, — я в прошлом году был. И в позапрошлом. А День Победы знаете, кто записывал? Тоже я. А день начала войны? А день начала блокады? А день…

— В общем, хватит, — прервал меня редактор, — судя по твоим словам, опыт у тебя есть. Некий…

Я вздохнул. Стало ясно – не отвертеться.

Выйдя из кабинета, направился к Овсепяну. Я всегда ему жалуюсь.

— Хожу, как пони по кругу… Одно и тоже. Одно и тоже… Что я могу написать про блокаду в пятый раз?

— Выдави слезу.

— Я уже выдавливал. В прошлом году.

— Сделай упор на истории.

— В позапрошлом…

Оганесян посмотрел на меня. Не сочувственно, а зло.

— Тогда иди и повессья.

Его совету я не последовал. Слишком много чести.

Наутро еле продрал глаза, оделся, почистил зубы, вяло пожевал бутерброд и поехал на запись. На улицу было так холодно, что пока я шел до автобусной остановки, едва не отморозил нос.

«Как же Оганесян справляется?», — подумал я. Нос у него, как у Сирано. Или как у любого армянина из анекдотов.

Пока ехал, в голове у меня крутился голос. Он говорил: «Не бывает скучных сюжетов, бывают скучные репортажи о них», «Журналист должен верить в предлагаемые обстоятельства» и почему-то «Не слышны в саду даже шо-ро-хи». Первые две фразы принадлежали моему преподавателю журналистики в институте. Он был добрый, как все спившиеся неудачники и умный, как все интеллигентные алкаши. Студенты его не любили. А жизнь показала – он был не прав. Вернее, прав. Но только в теории, которая сильно расходится с практикой.

Когда я добрался до места проведения митинга, меня огорошили, что, мол, нужно ждать. К счастью, пригласили в тепло – в похоронную контору мемориального кладбища.

— Милости просим, — говорила сотрудниц конторы, улыбаясь, и от ее слов становилось не по себе.

Народа внутри скопилось прилично. В основном, это были старушки – блокадницы. Выглядели они бодро, я бы даже сказал весело. Взять у них интервью несложно. Блокадницы говорят охотно и помногу. Гораздо сложнее их остановить. Или заставить отвечать на поставленный вопрос. Обычно они говорят о чем-то своем. О наболевшем. Могут рассказать историю о войне, как воровали с совхозного поля кочерыжки, как убегали из загоревшегося деревянного дома в Новой деревне или как прятались от Мессершмидтов.

Блокадники сияли. Было видно – это их праздник. Хотя большинство из них имело к нему опосредованное отношение. Некоторые из «ветеранов» родились в 1945-м году. Что они могли мне рассказать?

Тут поднялся шум. Это в контору завалились школьники. Их было много, и вместе они гудели как градообразующее предприятие. Слышались смешки, ругательства, «чё?», «короче», ну и так далее. Блокадники смотрели на детей с недоверием.

— Опять поросль нагнали, — недовольно проворчал дед рядом со мной.

— Скажи спасибо, что хоть кто-то сюда приходит, — сказала ему какая-то женщина.

— Лучше бы вообще никто не приходил…

— А патриотизм? А преемственность поколений? – настаивала старушка.

— В гробу я видел такую преемственность…

Становилось душно. В небольшом помещении накопилось уже слишком много людей. Стоять на улице – слишком холодно, и все толпились, наступая друг другу на ноги, злясь и потея, ожидая крупного чиновника. Чиновник, как водится, задерживался.

— Пробки, — заискивающе говорил кто-то из организаторов.

— Ага, пробки, — сказал все тот же дедуля, который уже начал мне сильно нравится, — он же с мигалкой ездит, супостат…

Я взял интервью у одного чиновника. На его лисьем лице выделялись крупные немного затемненные очки. Мне не сразу пришло в голову, но, быть может, он скрывал слезы.

Чиновник попался не очень умный. Я спросил его:

— Внесла ли погода какие-нибудь коррективы?

— Нет, нет, что вы, — запротестовал чиновник, — как говориться, мероприятие состоится в любую погоду.

Он сказал это так решительно, что у меня не осталось со мнений, даже если на улице будет минус сорок, они все равно пригонят сюда школьником, и им будет все равно, холодно на улице или нет.

Наконец, высокий гость подъехал.

— Разбираем свечи, дорогие, проходим на улицу, — говорила какая-то женщина ветеранам. На школьников она прикрикивала. Было видно, как они ее бесят.

Блокадники, как пингвины,  потянулись к выходу. Все построились вокруг мемориального знака, уменьшенной копии «стамески» на площади Восстания. Главный чиновник взял микрофон.

— Родные мои! Дорогие! – начал он. Я стоял рядом и чувствовал едкий аромат дорогого парфюма. Его лицо лоснилось. Дорогое пальто было небрежно распахнуто, — Любимые!

Его речь можно было не слушать. Потом выступал кто-то из блокадников. Пожилая женщина говорила тихо. Так, наверное, разговаривают тени. После нее микрофон передали школьникам. Они прочитали какое-то стихотворение. То же, что и год назад. Даже школьники, по-моему, были те же.

Мои пальцы к тому времени озябли, я с трудом понимал, что происходит. Диктофон на морозе не работал. Закрыв глаза, я подумал о том, что здорово было бы оказаться в другом месте. А потом мне подумалось, что ведь эти люди действительно страдали, действительно боролись за что-то. Пусть у них и не было выбора, а большинство вообще было детьми, они совершили в жизни что-то запоминающееся, героическое, что-то такое, чем гордились следующие поколения. И не их вина, что спустя шестьдесят лет все их геройства вдруг стали никому не нужны, а страна, за которую они сражались, испустила дух. И вот теперь они встречают старость в нищете среди богатых, румяных чиновников и подростков, которым абсолютно на все плевать.

Митинг тем временем закончился. К мемориалу возлагали цветы. Первым это сделал чиновник. Его венок выделялся на фоне серого гранита. Затем пошли ветераны и, наконец, замерзшие школьники. Я подождал еще немного, пока схлынула основная толпа, и положил к подножью монумента свой диктофон. Мне казалось, я сделал правильное дело.