Рассказ “В русле жизни”

Депутат, неожиданно худощавый, но уже красноликий, вышел на сцену.
– Грррраждане! – обратился он к толпе, – меня переполняет горррррдость!
Он ткнул дважды кулаком в грудь, будто желал, чтоб гордость выскочила из него, как застрявшая в горле рыбная кость.
– Горррдость, друзья! Горррррдость!
Депутат едва мог удержаться на месте. Казалось, он готов прыгнуть в толпу, как какой-нибудь политический Игги Поп. Стоял он не ровно. Пятка-носочек. Пятка-носочек.
– Горрррдость!
Толпа реагировала вяло. Ее, то есть каждого в отдельности, переполняло желание уйти домой с малопонятного митинга. Один человек в центре площадки размахивал флагом, но его движения были слишком механическими. Не хватало ему революционной удали.
Депутат, наверное, хотел еще что-то сказать, потому что шевелил губами и фыркал, но ничего членораздельного из его рта не вырывалось.
– Горррдость! – крикнул он напоследок для убедительности и, пошатываясь, ушел за кулисы.
Народ безмолвствовал.
– Пошли пиво пить, – сказал Куропаткин Савельеву.
– Пошли, – согласился Савельев. Пиво он любил как родственников – по факту существования.
Они стали, боком-боком, выбираться из толпы. На краю стоял плотный мужчина в куртке с надписью «Дружина», выполненной для убедительности «Ижицей».
– Нельзя, – сказал он сухо.
– Дружи, на! – сказал Куропаткин, любитель бессмысленных каламбуров и хлопнул его по плечу. Дружинник хлестко ударил Куропаткина взглядом.
– Почему? – спросил Савельев.
– Приказ.
– Мы из собеса, – сказал Куропаткин, хотя и он и его друг работали в ЖЭКе.
– Тем более…
Разговаривать с дружинником оказалось невозможно. Друзья продвинулись в другой конец. Там вообще дежурил полицейский. Он был молод, но в жизни кое-что понимал. Когда парочка приблизилась, он просто коротко мотнул головой – и все. Даже слов не потребовалось. Куропаткин и Соловьев тут же сникли.
Грянул концерт, бессмысленный и беспощадный. «Никуда не скрыться от России! От нее, родной, не убежать», – пел исполнитель. Сзади бесновался кордебалет в красных и синих куртках.
– Фонограмма, – со знанием дела сказал Куропаткин, поднимая вверх палец.
– Хоть танцуют по-настоящему, – отозвался Соловьев.
Они продвигались. На других участках фронта им тоже отказывали. Нельзя. Нет. Не положено. А что я скажу начальству?
Попалась и женщина со службы. Немолодая, полная. Сверху полинявшей шубы ей накинули форменную куртку.
– Ты тоже в дружине? – спросил Соловьев.
– Какая еще дружина? – спросила она.
– Пропустишь? – взмолился Куропаткин.
– Не могу. Сама бы ушла.
– Так, пойдем.
– Нельзя, – она почему-то перешла на шепот, – все мы в одной лодке, понимашь…
– Понимашь, – согласился Соловьев.
– Не понимашь, – сказал Куропаткин, но, скорее, из желания противоречить.
Они совершили полный круг и дошли до сцены, но с другой стороны. Действие сменилось. Теперь выступали дети в комуфляже, танцевали что-то патриотическое. В какой-то момент на авансцену вышел мальчик в костюме танка.
– Хорошо, – сказал Куропаткин, закуривая. Он тянулся к искусству.
– Остаемся? – спросил Соловьев, раздосадованный что все так вышло.
– Наверное.
Оба закурили и смотрели в пустоту, как в отражение. Что-то их переполняло, но они точно не могли сказать что. Только ноги их сами по себе переступали: пятка-носочек, пятка-носочек.
Пятка. Носочек.

Рассказ “Формалист”

Зимой неуютно и хочется спать. Тут почувствуешь себя медведем. Да любым представителем фауны или даже флоры, только не человеком! Человек – это звучит больно.
Особенно – человек с обязанностями.
Зимой я часто завидую младшему брату. Его утро начинается в два часа дня, в лучшем случае. Насущные проблемы: что съесть на завтрак, что съесть на обед, куда запропастились мои носки?
Планы на день: попить чай, почесать левый бок, поиграть в «Танки» по сетке, ужин, попить чай.
На его столе лежит книга Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара». Он использует ее как коврик для мыши. Такое только ему могло прийти в голову…
Я говорю:
– Леша, ну не твою ли мать – это же книга!
– У нее очень удобная, шершавая поверхность.
– То есть, – говорю, – ты из тех, кто судит о книге по ее обложке.
– Как и Тынянов, я формалист, – отвечает Леша. И с таким образованием он уже семь лет не может найти работу! Вернее, не хочет. Предпочитает чесаться и пить чай.
Иногда я задаюсь резонным вопросом: откуда у него деньги?
– Я не знаю, – отвечает Леша. – Берутся откуда-то. Открой кухонный ящик с посудой, поищи, может, там тоже есть…
Он прав, я извлекаю из ящика тридцать семь рублей мелочью и банкноту в один доллар.
– Доллар-то у тебя откуда?
– Интересный вопрос…
Деньги падают на него буквально с неба. Один раз он шел по улице, и увидел, как что-то медленно-медленно, вращаясь вокруг своей оси, планирует на асфальт. Он подхватил это на лету. Оказалось – купюра в тысячу рублей. Для него это настолько обыденное явление, что он даже не удивился. Пожал плечами, пошел дальше. Мол, с кем не бывает? В том-то и дело: больше ни с кем.
Деньги падают на него в дозированном количестве. Уж не знаю, кто разрабатывал этот регламент, но в его существовании сомневаться не приходится. У Леши есть все. Все для того, чтобы не умереть с голоду. Чтобы хорошо провести вечер. Чтобы заплатить аванс за Интернет на месяц. Но в его карманах всегда гуляет ветер. Как он умудряется это совмещать?
– Талант, братец, – говорит Леша. У меня нет оснований ему не верить.
Он даже за квартиру не платит, потому что живет во временно пустующей квартире тетки. Вокруг него реальность словно искривляется. Все складывается, пусть и немного нелепо, даже насмешливо, но ведь складывается!
Иногда он курит на балконе и думает, что неплохо бы уехать жить во Вьетнам. Но во Вьетнаме нет такой зимы. На самом деле, именно по зиме он будет скучать. Сигарету он курит быстро, на балконе холодно, а Леша курит в шортах и футболке. Он мечтает о Вьетнаме, а потом возвращается на кухню и играет до полного истощения в «Танчики», проигрывает и злится. В больших сражениях ему не везет.