Из Боровичей

Обратная дорога. Возвращение.
Символично что в Сапсане у меня места спиной к ходу движения. Кажется, что кто-то схватил меня за ремень и тянет назад.
Я, выпущенный из пращи, добрался до Окуловки, но резинка оказалась недостаточно длинной и теперь меня всасывает назад.
Ну хорошо.
Смурное утро. Облака, кажется, упали на город. Собака на соседнем участке тявкает лениво. Тяфк…. Тяяяфк…. Тяяяффффк.
Слегка опух со сна. Морщины под глазами. Острое желание поссать.
Завтрак. Я иду на него в шортах и шлепанцах.
Мне приносят жареный бекон с яичницей, огурцы, помидоры, грибы, круассан. Огурцы порезаны на дольки и сложены в форме сердечка. Никогда раньше такого не видел. Очень мило. Надеюсь это потому что я понравился официантке. Или линейному повару. Я ласково смотрю на официантку, но ее лицо выражает только услужливый профессионализм. Наверное все же дело в поваре (я его не видел, но это мелочи).
Я объедаюсь. Официантка приносит блинчики.
Я все это не заказывал. Это входит в комплект моего прибывания здесь. Я подсчитываю, что оно обошлось владельцам ресторана в тысяч 15-17. Плюс цена рекламной статьи.
Капля в море.
Возвращаюсь в номере. И полчаса занимаюсь статьей для другой своей работы. Это скучно, но это нужно сделать. Чем-то напоминает окрашивание забора. Нудно, воняет, но если не думать об этом, то терпимо.
Я заканчиваю со статьей и вдруг чувствую резкое сексуальное возбуждение. Окей, Антон, ты знаешь, что делать.
Врубаю порно.
Дрочу на первый же попавшийся секс. Обычно такое бывает редко. В порнухе я привередлив. Однажды так долго выбирал, на что подрочить, что заебался и пошел спать.
После эакуляции (не очень обильной — вчера вечером я тоже дрочил) начинаю сборы. Даже, кряхтя, делаю тридцать отжиманий и что-то напоминающее упражнения на пресс. Сумка собрана. Гостиничный зубной набор в сумке. А тапочки решил не брать.
Выхожу из отеля. До приезда машины 15 минут. Иду в ресторан. Нужно отдать им случайно спижженный из гардероба номерок.
Отдаю первому попавшемуся официанту. Думал, он обрадуется, но ему вообще похуй. Тогда я заказываю капучино (тут уже я не надеюсь на его эмоции). Он говорит, что сейчас придет бармен и все сделает.
Сижу, жду бармена. Бармена нет. Ну ладно. Тут же шляется шеф верхнего ресторана. Стильный мужик. Его татуировки можно сдать в музей.
Наконец бармен соизволяет явиться. Ладно. Кофе вкусный и недорогой. Плюс мне дают соломинку. Я первый раз пью капучино через соломинку. Мне нравится.
На обратном пути фотографирую стильный арочный мост начала двадцатого века. Звонит водитель, типа, он на месте. Звонит Ксюша. Все хорошо? Все хорошо. Саша не спит, но все хорошо.
Через пять минут я в автомобиле. Водитель гонит минивэн к Окуловке. Едет он аккуратно, если не обращать внимание на игнорирование сплошной полосы. Но, боже мой, кто на нее обращает внимание? У меня вот во вторник визит к главному гаишнику Невского района как раз по поводу сплошной. Так что все хорошо.
Через полчаса я на вокзале. Меня аккуратно обыскивают. Поезд приходит вовремя. Еду домой.
Возвращаюсь.

Сниппет для отца

Когда-то я хотел написать роман об отце.

Это случилось вскоре после его смерти. Она получилась неожиданной, будто кто-то выскочил из-за угла и ударил тебя в живот.

А ведь он болел раком. Поэтому было бы логично предполагать, что определенные шансы на то, что все закончится так, есть. Но я не предполагал. Мне казалось, этот одновременно грустный и жизнерадостный, умный и ограниченный, уверенный в себе и сомневающийся, в общем весьма противоречивый мой отец будет жить еще долго (не скажу – счастливо).

Но он взял и умер.

«Такой подлянки я от него не ждала… Хотя следовало», — сказала мама. В этот момент она курила тонкую сигарету, затягиваясь с такой силой, что через три вдоха с курением было покончено.

Отец умер в октябре. Примерно за две недели до своего дня рождения – ему должно было исполниться шестьдесят восемь лет. За полгода до этого он лег в больницу, чтобы ему подкрутили что-то в сосудах, а врачи нашли у него рак желудка. Начались анализы, хождения по врачам, какие-то договоренности, рентгены, проволочки.

В конце лета он оказался в больнице. Приближалась операция. Каким-то удивительным образом отец сделал так, что ни я, ни мать, никто любо другой в семье не переживали по поводу ее исхода. Операция и операция. Нам казалось (какие же мы были идиоты), что это немного похоже на то, когда у тебя удаляют фурункул.

Мы ошибались.

Отцу вырезали желудок. Весь.

Я приходил к нему в палату. Худой, бледный, похожий на очень плохую копию, снятую с другой плохой копии, он слабо улыбался и иногда поднимал руку, в которую был ввинчен шланг с лекарствами.

Я рассказал ему, что «Зенит» в последнем матче играл плохо, но выиграл. А вот СКА – играл хорошо, но проиграл. Отец спросил: «А как там «Автомобилист»? Это была шутка про волейбол.

«Ничья», — сказал я. Отец слабо улыбнулся. Ничьи в волейболе быть не может. Да и команду с таким названием уже давно расформировали.

Расформировали…

Восстановление отца шло плохо. Мать жила у него в палате. Лежбищем ей служила скамейка  из коридора. Его сосед по палате, живенький башкир по имени Булат, приехал позже него, лег на операцию, а спустя пять дней уже ходил и ел какие-то пюрешки. Ему тоже вырезали желудок, но Булат как будто этого не заметил.

«Наверное, у меня два желудка», — смущенно улыбался он. Его жена всегда, мол, говорила, что он в два горла жрет.

Потом его выписали. Въехал другой постоялец. А отец все лежал.

— Странно, — говорил доктор во время осмотра, — а почему вы до сих пор не ходите?

Отец вздыхал. Ему было неловко. Вряд ли из-за этой неловкости у него начался сепсис. Какие-то бляшки закупоривали сосуды. Его несколько раз переводили в реанимацию. Мать плакала. Я таскал ей в больницу тонкие сигареты.

И все равно казалось, что так закончиться не может. Казалось, он выкарабкается. Выкарабкается и уедет в красивую даль, как это сделал Булат. Булат доказал, что такое развитие возможно!

Но отец умер. Мать в ту ночь уехала домой — помыться и привести себя в порядок. Отцу же, как назло, стало резко хуже. Ну и короче врачи не успели ничего сделать.

Мать, конечно, страдала из-за того, что это случилось тогда, когда ее на месте не было. Успокоить ее получилось не сразу.

Потом похороны… что сказать о похоронах… У санитара была толстая золотая цепь. Вот что запомнилось. Священник был очень хороший. С красивой седой бородой, скромный. Говорят, преподавал в Духовной академии. Пел красиво.

Поминки в каком-то ужасном месте. Вино. Сигареты на ступенях. Грусть, печаль.

«Надо написать о нем книгу», — думал я. В конце концов, перед ним оставался должок. Скажем, есть у меня повесть «Йетство». И там изображен один такой отец. Изображен карикатурно. Возможно, коряво. И как будто я взял у него этот образ в кредит.

Но попытка написать роман провалилась. Я что-то корябал. Ставил себе задачу – написать не меньше десяти страниц за неделю. Писал, но все не то. Фальшивил, как пьяный флейтист. Вроде пишешь правду, но в одном месте берешь не ту ноту, и получается не правда, не полуправда. А что-то иное. Неживое. Что-то полое.

Удалил все файлы. И плюнул на это. Не получается, папа, прости.

Но все же есть одна история, которую нужно рассказать. Это все правда, то есть быль.

Отец не умел работать руками. Вообще. Но искал возможность для дополнительного заработка. И вот он устроился на ночную работу в ЖЭК поселка Девяткино на должность водопроводчика. В этом было рациональное зерно. Отец рассудил, что ночью водопроводчиков никто не вызывает. Все спят. Водопровод работает сам по себе.

Схема работала два месяца, а на третьем дала сбой. Случилась какая-то крупная авария. У жителя поселка Девяткино прорвало трубу. Хлестало как из дыры в борту подводной лодки. Отец приехал на вызов.

— А вы пробовали вон тот болт подкрутить? – спросил он.

Короче, у него ничего не получилось. И на отца написали жалобу. При этом начальник ЖЭКа говорил, что может его оставить, но перевести в плотники. Там задачи были попроще: стругать. Но отец стругать не хотел. Он был интеллигентом.

Такая вот штука.

Короче, романа об отце не будет. Но это и не мой жанр. Я пишу такие вот сниппеты. Этот – о тебе, отец.

Жюль Верн

Сидел на скамейке и читал Жюля Верна.

Не самый очевидный выбор для того, кому за тридцать восемь.

Но все же.

Подошел мальчик. Соседский мальчик, судя по его виду. Желтая футболка, синие шорты, босоножки.

— Что читаете? – спросил он тоном соседского мальчика, которые, как известно, никогда не представляются, не говорят «спасибо» и «пожалуйста», не прощаются и вообще ведут себя так, будто знают тебя всю жизнь.

— Жюля Верна, — сказал я, не отрывая взгляд от книги с нарисованным на обложке воздушным шаром.

— Наверное? – переспросил мальчик. Он, видимо, еще и глуховат был.

— Наверное, — подтвердил я.

Мальчик не поверил и прочитал заглавие. Мог бы сделать это сам сразу.

— Хорошая книга?

— Нормальная.

— О полетах?

— Во сне и наяву.

— Что?

— Ничего.

— А я скоро в пятый класс пойду.

— Удачи.

— Что?

— Ничего.

Помолчали. Я думал, он уйдет. Но нет. Остался.

— А это что у вас?

— Что?

— На руке.

— Кольцо.

— Да нет. На другом пальце.

— Родимое пятно.

— А похоже, будто обожглись.

— Нет, это родимое пятно.

— А чего оно такое красное?

— Чтоб ты спросил.

— Что?

— Ничего.

— Пятно очень красное.

— А какое оно должно быть? Синее?

— Ну это… Коричневое.

— Я же не Горбачев!

— Кто?

— Горб… а ладно.

— Это не пятно, — сказал мальчик со знанием дела. – это рана.

— Что?

— Рана. Вы влюбились недавно.

— Что?

— Любовная рана. Она вас бросила, да?

Закрыл книгу.

— Мальчик, давай иди отсюда.

— Она вас бросила.

Я вздыхаю.

— Нет. Это я ее.

— Кого?

— Никого.

Мы молчим. Мальчик не находит тем для разговора. Ну и я. Просто молчим.

— А я вот читать не люблю.

— Никто не любит.

— Вы тоже?

— Я люблю.

— Ну так значит…

— Ничего это не значит.

Я встал. Нужно было уходить. Мальчик-то уходить не собирался. Он просто себе сидел. И смотрел на меня.

Я отдал ему книгу.

— На, почитай. Потом расскажешь, чем дело закончилось.

— Хорошо.

Мальчик взял книгу и действительно стал читать. Я посмотрел на него, потом повернулся и ушел.

Ну и конечно, этого мелкого я уже не видел больше никогда.

Русский Бэтмен

Ехал в машине. Встал на светофоре. Стою. Все хорошо.

Тут открывается пассажирская дверь. На сидение плюхается чел в костюме Бэтмена. Реально. Черная маска с ушами, какой-то латекс на ногах, плащ. Плащ еще очень неудобно было ему подворачивать. Поэтому садился долго, с кряхтением.

— Это вообще что? – спрашиваю.

— Все нормально. Я Бэтмен. Езжай за той вон машиной.

— Я вообще-то не такси.

— Я знаю. Но я Бэтмен.

— Какой нахрен Бэтмен?

— Русский. Русский Бэтмен.

— Мужик, кончай тут заворачивать.

Но он достал блестящую железяку, что-то вроде холодного оружия, но похожее на пряжку.

— Я Бэтмен, – повторил он. Пряжка была в форме летучей мыши.

Я понял, что попал в хреновую ситуацию. Какой-то шизофреник в костюме сидит в машине, требует, чтобы я гнался за кем-то и угрожает мне заточкой.

А ведь я просто ехал домой с работы.

Наверное, рассудил я, самым безопасным будет подчиниться ему.

Мы поехали.

— Поддай-ка газку, — сказал чел в костюме Бэтмена.

— Красный же.

— Успеем.

— Три секунды осталось.

— Успеем.

Мы успели.

— Твою мать! – сказал я.

— Не дрейф! Я – Бэтмен, — уверенно заявил чел.

Машина, за которой мы гнались, желтый минивен, уверенно лавировал в потоке. Он отрывался.

— Не теряй его! – говорил, поглощенный гонкой чел, — не теряй!

Тут я увидел, что на перекрестке стоит патруль гаишников. Один инспектор лениво прогуливался рядом, а другой, видимо, сидел в авто. Я понял, это шанс. Если продолжить все это, то мы попадем в аварию. Или этот псих пырнет меня своей заточкой. Это шанс.

Я резко нажал на тормоз, колодки засвистели, в нос ударил запах паленой резины.

— Ай бля! – крикнул чел, ударившись головой о пластиковую торпеду.

Я увидел через стекло, как на нас смотрит инспектор. В его глазах я прочел непонимание и изумление.

Выскочил из машины и бросился к нему.

— Товарищ сержант! Меня взяли в плен!

— Что? – сержант как будто отодвинулся от меня.

— Помогите! Он угрожал мне.

— Кто?

— Да Бэтмен!

Инспектор нахмурился, а потом фыркнул и засмеялся. Из машины вышел его напарник, или, как у нас, возможно правильнее говорить, спутник.

— Похоже, кто-то перебрал с кислотой, а? – спросил он, обращаясь к первому инспектору.

— Ага.

— Будем в баночку писать? – спросил меня второй.

Тут я понял, что меня подозревают в чем-то нехорошем.

— Ребята, неужели вы мне не верите? Какая еще кислота? Я не пью… В смысле… С работы еду домой.

— Да, — сказал второй инспектор, — а я Брэдли Купер.

Кстати, он действительно был немного на него похож.

— Ну посмотрите же! Он у меня на пассажирском?

Второй кивнул первому – вопросительно. А первый пожал плечами.

— Я никого не видел, — сказал он.

— Да он там! Вот!

Я открыл водительскую дверь, показывая в салон. Но там и правда никого не было…

— Что и требовалось доказать, — сказал второй инспектор.

— Но он был здесь…

— Ага, конечно.

— Блин, ребята… Это же Бэтмен! Он, наверное, дал деру.

— Бэтмен… Хорош молоть чепуху.

Второй открыл дверь своей машины и жестом пригласил меня внутрь.

— Он так сказал. Русский Бэтмен. В маске, плаще.

— Русский, говоришь? Что же он, был под хохлому раскрашен? Или под гжель? Ха-ха-ха!

Они засмеялись. Я не считал, что это смешно.

— Нет, блин, под мезенскую роспись.

Второй поправил ремень.

— Садись, хватит. А то сейчас дурку вызовем. Надоело уже. Будем анализы у тебя брать.

Я сел в салон. От сдачи анализов пришлось отказаться. Я пил накануне. Наверняка в крови осталось слишком много алкоголя. Но я не виноват. Это все Бэтмен, сука. Русский долбанный Бэтмен.

электропрохладительный зубощетный тест

— ничего себе, — сказала она, — а что это с твоей щеткой?
— а что с ней?
— кажется, ее кто-то растерзал. Ты чистил ей зубы медведю?
Я посмотрел на щётку. Выглядела она и правда растрепано.
— нет. Водосток всего лишь чистил.
— боже, убери ее, пожалуйста. Мне кажется, на ее кончике поселилась Эбола.
— Эбола Васильевна?
Я убрал щётку, но мне это не понравилось. Не люблю, когда кто-то указывает мне, что делать. Я даже сигналы регулировщиков не стал учить. Просто игнорировал их — и все.
Ну и отношения наши в итоге не заладились.
И с ней, и с регулировщиками…
Дальше я подходил к выбору женщин осознанно. Я заставлял их проходить электропрохладительный зубощетный тест, когда наши отношения к чему-то такому подбирались.
Конечно, не стоит думать, что перед первым сексом я доставал свою зубную щётку и спрашивал: «Как ты к этому относишься».
Но мы заходили в ванную, и я следил за их реакцией. Если она брезгливо морщилась, я понимал: нам не по пути.
Секс – и расходимся.
Может быть, два секса. Но на этом точка!
В конце концов, не надо считать, мол, те, кто ожесточенно чистит свои зубы, это люди второго сорта. Мы такие же, как все.
Только член у нас побольше.
Я поделился этими мыслями со знакомой. Мы вместе работаем. Обедаем тоже вместе. Я ворую у нее соус.
Она подняла бровь.
— может, тебе просто чаще менять щётку — вот и все.
Я задумался. Мысль неплохая, но требует концентрации и внимания. А этого у меня не в достатке.
— да и как часто надо ее менять?
— раз в месяц.
— раз в месяц? Так и обанкротится можно. А ты тоже так часто их меняешь? Может, ты вообще пользуешься одноразовой.
— нет. У меня хорошая щётка. Я однажды заплатила за нее гораздо выше рынка. И теперь живу с ней. Года два уже прошло.
— года два? Мне кажется, я меняю щетки чаще.
— да, но ты и не видел моей щетки. Ее ручка стилизована под бейсбольную биту с логотипом «Окленд Атлетикс».
— команда — говно.
— кто бы спорил… И весь этот маниболл — просто брехня.
Я внимательно посмотрел на нее. Какая все же интересная у меня коллега. Недаром у нее такой вкусный кетчуп…
А что по этому поводу говорят стоматологи?
Я решил провести небольшой ресерч. Навел справки у знакомых. Нашелся один дантист. Ответил с третьего звонка. На заднем плане слышалось поскуливание.
— как часто надо менять щётку? — спросил я.
Скуление переросло в плач.
— простите, я на работе. Наберите меня завтра.
Но больше он не отвечал.
Серфинг в интернете привел к неожиданным результатам. Производители настаивали на том, что щётку нужно менять как можно чаще.
Раз в месяц? Никто не помешает вам менять ее и раз в неделю…
Я запутался. Зубы я драял с ещё большим остервенением.
К несчастью, у меня есть ещё один друг — психолог. Он сказал, что это нормальная оральная замена.
— оральная что?
— замена.
— то есть… что ты хочешь этим сказать… что я пидор?
— нет. Тебе хочется держать вот в чистоте. Контролировать то, что ты не можешь контролировать.
— ей! Чистоту рта я могу контролировать!
— ты забыл о бактериях, микробах… Эти маленькие волосатенькие сволочи способны на многое.
— отвратительно.
— ты должен отпустить эту ситуацию. Дать вещам развиваться сообразно их логике.
— и не чистить зубы?
— нет, зубы, пожалуйста, чисти.
Зубы я чистил, и теперь еще и пользовался лосьоном для полоскания рта. Маленькие волосатые сволочи… бррррр!
И вот как-то вечером перед отходом ко сну до меня дошло: это не имеет значения.
Есть какая-то деталь, которую я упускаю. Бактерии, микробы… Но люди. Кажется, я забыл о людях. Кажется, я не вижу дальше своего носа.
Я набрал свою коллегу.
— ты прошла, — сказал я, — ты прошла тест!
Она рассмеялась, а потом почему-то заплакала.

Наши скучные жизни

Въехали в Вологду триумфально. Со стороны Ленинградского шоссе, что совершенно нормально для ленинградцев, но возмутительно для москвичей.

Нас (я, жена и дочь) встретил ряд пятитажек, частично заделанных сайдингом. Потом пятиэтажки расступились, демонстрируя дремотно-вафельный центр. Дома там, и правда, попадались деревянные, а палисады на них действительно резные. Народная молва не лгала.

Мы жили за рекой. То есть в новостройках. Проспект носил гордое имя Карла Маркса и на городском плане шел от одного изгибы Вологды до другого. По факту он несколько раз прерывался зелено-частной полосой и напоминал пунктир, которым школьник подчеркнул дополнение.

Дом был новый, относительно крепкий. В остеклении какой-то квартиры на первом этаже зияла дыра, оставленная, наверное, камнем. Дыра никого не волновала.

В квартире оказался балкон. С балкона открывался замечательный вид на футбольное поле, должно быть какого-то института.

— И здесь футбол, — вздохнула Ксюша и задернула шторы.

Днем ходили по городу. Погода грозила дождем. Нашел в центре места, напоминающие Ярославль, Москву, Новгород и неожиданно Вильнюс.

Кофе был не очень вкусный и совсем даже не дешевый.

Обедали в заведении, где еду гостям привозил паровоз Аркадий. Гости радовались и фотографировались. Еда была вкусная и совсем даже не дешевая.

Заглянули в Кремль, которая на проверку оказался не кремлем, а архиерейским двором. Впрочем, какая разница? Так решили и в мэрии Вологды.

Думали подняться на колокольню собора, но не долго так думали, вскоре перестали. Походили внизу. Там нашлись декорации исторического театрального фестиваля. И еще на задворках этого лжекремля на нас едва не напала чайка, охранявшая своего птенца. Птенец выглядел неважно, и его действительно стоило охранять.

В Кремлевском саду попали-таки под дождь и спаслись только под навесом тира. В тире пацанята ловко стреляла в лебедей и крыс.

Возникла идея посетить мемориальный музей Шаламова. И мемориальный музей Рубцова. Но с ребенком это было почти невозможно. Вряд ли 9-месячный ребенок будет счастлив от декламирования «Звезды полей».

Пошли в итоге ужинать в какой-то ужасный ресторан, где на первом этаже дизайнерами была совершена отважная, но провальная попытка передать английскую эстетику, а на втором в караоке орали «Я сяду в машину, поеду по серпантину».

Еда была относительно вкусной, но совсем, совсем, совсем не дешевой.

Вечером очень хотел попробовать местное пиво. Искал везде местное пиво. Но найти его оказалось затруднительным. Единственное местное, чего тут в изобилии – молоко и масло. Все остальное продается будто бы из-под полы.

Зашел в разливуху.

— Есть местное пиво?

— Только сокольское.

— Ну это ведь недалеко.

— Километров сорок.

— Пойдет.

Соколькое пиво оказалось сладковатым, похожим на охмеленный квас, но в целом употребилось быстро и без лишних понтов.

Утром проснулись, протерли глаза, стали собираться в обратную дорогу.

Ехали обратно.

— Даже не знаю, — сказала Ксюша, — побывали в Вологде, а как будто не побывали. Раньше приезжаешь в город, и там обязательно что-то случается. А тут – вообще ничего.

Я вздохнул. Она была права. Такие у нас скучные, скучные жизни.

Маневры

Решил сходить за пивом.
Без двадцати десять.
Пошел.
Во дворе цвела акация. Ну может, и не акация. Просто подумалось: вот она, акация.
А потом подумалось: не, не акация.
Прошел дождь. На улице сыро. Облака вдали переливались на заходящем солнце. Дом из белого кирпича стал красным.
Светофор тоже стал красным. Через дорогу туда-сюда бегал мужик с сумкой. Все не мог проститься с собутыльником. Он рисковал жизнью. Видно, хороший собутыльник. Хороший мужик.
Кофейный ларек уже закрыт. А фруктовый еще работал. Там женщина торговалась за малину. Малина казалась ей дорогой.
Навстречу шло семейное трио. Мужчина – толстенький, хорошенький, вел ребенка. Женщина – симпатичная, но строгая. Высокая. Почему-то подумалось: она его поколачивает.
Дурацкая в сущности мысль, но от нее уже не отделаться.
Поколачивает.
Не бьет. А так, поколачивает.
Шла соседка. С третьего этажа. Как-то помог ей передвинуть мебель. Это не эвфемизм. Действительно передвигал мебель. Шкаф. Шкаф скрипел. Тяжелый шкаф был. Она сказала «Спасибо» и грустно улыбнулась. Вообще она всегда грустная. У нее ребенок растет, девочка. Мужа нет. Или она его искусно прячет. Любовника – тоже. Наверное, поэтому и грустная. Грустная и спокойная.
Поздоровался с ней. Она проигнорировала. Может, не услышала. А может, решила, что не будет со мной здороваться. Может, ей не понравилось, как шкаф я у нее двигал. Или наоборот – так понравилось, что захотела со мной переспать, а я ушел, как дурак. Или изначально шкаф был только предлогом.
А может, и не было никакого шкафа?
Короче, прошла мимо. Спокойная, грустная. Вот, думаю, дрянь какая… Могла бы и поздороваться! Идет мимо соседа и не здоровается, молчит.
Но, наверное, она просто меня не заметила.
Не могут же быть люди такими невоспитанными.
Магазин с алкоголем приближался. Подумалось, что было бы забавно, если бы его не существовало, этого магазина. Приходишь – а его нет. Закрыли. Больше нельзя алкоголем торговать. Извините. У нас сухой закон дума приняли. Как вы не слышали? Вчера это было. Во всех чтениях. Сразу. Пить нельзя. Теперь только радоваться можно. Идите лучше в хозтовары, купите себе удобрения. Как зачем? Чтобы удобрять мир вокруг…
Дерьма себе купите…
Но магазин на месте. И дед у магазина на месте. Он всегда тут сидит. Зимой, летом – одним цветом. Цветом выцветшей рыжины. Сидит и молчит. Или выпивает медленно. Он даже мелочь не спрашивает. Ему и так дают. Или пиво из магазина выносят. А чего не вынести? Дед тихий, спокойный, многого не просит.
Беру в магазине пиво. Его выбор существенно ограничен санкциями. Просто беру, не глядя. Главное, чтобы пенилось.
На кассе заминка. Карточка не принимается. Вот будет потеха, если…
Но в итоге карточка принимается. Рад. Люди в очереди тоже. А то они уже нервничать начали. Заминка на кассе, когда до конца торговли пять минут.
Выхожу на улицу, вдыхая воздух. Даю деду десять рублей. Дед улыбается и убирает монетку в карман.
«Война – хуйня, — говорит он медленно, подбирая слова, — главное – маневры».
Маневры…
Хорошо. Дождь прошел. Завтра будет хороший день.
Если, конечно, будет.

Дорогая, я уменьшил детей

Слушай… Даже не знаю, как сказать…

Что?

Это, короче… Блин…

Ну говори!

Короче, я уменьшил детей.

Что? Что ты сделал?

Уменьшил детей. Вот.

В смысле уменьшил? Как это уменьшил?

Ну я разные опыты провожу. С квантами.

С кем, блять?

Ну не с кем, а с чем…

Что с детьми?

С ними все в порядке!

Все в порядке?

Да, они просто… просто стали меньше.

Насколько меньше?

На… на много меньше.

Блять! Где они?

Вот.

Где?

Да вот же.

Что это?

Это наши дети.

Это какая-то моль.

Нет, это наши дети. Вот Паша. Вот Кирилл.

Кирилл?

Да.

А почему у него шесть лапок?

В смысле шесть лапок?

Ты мне тычешь в лицо какого-то жука, идиот!

Ой, может, я перепутал… прости… Зрение не очень.

Где они? Где они, козел?

Были в лаборатории… Откуда там могли взяться жуки?

Они что, размером, как жуки?

Ну да… Даже меньше.

Пидорас!

Давай без оскорблений.

Да ты просто мудак… Уменьшил он детей. Быстро идем в лабораторию!

(Идут в лабораторию)

Честно говоря, несмотря на то, что наши дети стали меньше, я счастлив.

Что?

Я счастлив. Моя работа, которую я вел десять лет, увенчалась успехом.

Пошел ты на хуй!

Давай без оскорблений! Я, возможно, получу Нобелевскую премию.

Пизды ты получишь, а не премию! Старый алкаш!

Я уменьшил детей! Я пожертвовал ими ради науки… Я как Авраам, понимаешь?

Говно ты собачье, вот ты кто!

(В лаборатории).

И где они? Где дети?

Были там, на столе. У меня все тщательно записано. Есть видео.

Мама!

Я слышу их!

Мама, мы здесь!

Где вы? Где?

Здесь! Здесь!

Киря! Паша! Я вижу вас!

Мы здесь, мама! Помоги нам!

Очень страшно, мама!

Не давай папе включить вон тот рубильник!

Сейчас… Сейчас, мои хорошие, я только кое-что выясню… Значит, ты специально?

Что?

Специально уменьшил их?

Я?

Головка от хуя!

Не выражайся, тут дети!

Пошел в жопу! Ты специально это сделал?

Мне нужен был объект.

Ты осел! Ты мог уменьшить кота!

Конечно! Барсика нет уже три дня. Если бы ты не постоянно пила мартини с тоником, то была бы в курсе.

Барсик? Ты уменьшил Барсика?!

Конечно! Я ответственный ученый! Я не мог сразу же уменьшать детей… Это ненаучно!

Кретин!

Не надо драться!

Быстро верни детей и Барсика!

Барсика не получится вернуть… Он стал слишком маленьким. Размером с пылевого клеща. Другими словами, его хрен найдешь.

Мама, мама! Нас страшно!

Верни детей, гондон!

Дело в том, что мои расчеты оказались верны только на половину…

Что?

Я могу уменьшать, но увеличивать пока не могу. Должно пройти какое-то время… Серия экспериментов… Может, месяц.

Долбоеб!

Я попрошу не выражаться!

Хорошо… Хорошо… А как ты их уменьшаешь?

Вот нужно встать сюда, в центр круга.

Тааак. А потом что?

Потом нужно нажать вон тот рубильник… Только… Куда ты идешь? Что ты делаешь? Неееееет!

Мудозвон! Так тебе и надо. Где ты? Исчез! Ха-ха! Давно я этого ждала…

Мама, мама, нам страшно!

Все в порядке, мои хорошие. Вы видите отца?

Да, вон от в центре круга.

Он стал еще меньше, чем мы, мама.

А ну-ка разойдитесь.

Мама, что ты делаешь?

А вот что! Вот так! Давлю этого старого хрыча, как таракана!

Мама! Мама!

Вот тебе Нобелевская премия, чертов подкаблучник!

Мама! Мама!

Не бойтесь, дети! Все будет хорошо! Прыгайте сюда, вот так. Ко мне в карман! Я позвоню дяде Коле. Он придет и все настроит. Мы с дядей Колей большие друзья. Он будет рад этим переменам!

Правда, мама?

Конечно! Он придет, все починит, и вы снова будете большими.

А если нет, мама?

Тогда я буду всегда носить вас в своем кармане. Мы всегда будем вместе!

Мама, нам страшно!

Не бойтесь, все будет хорошо. Дядя Коля все починит!

Правда, мама?

Конечно! У дяди Коли заботливые, добрые руки. Все будет хорошо, дети. А теперь маме нужно немного выпить. Куда этот старый поганец мог спрятать ключи от мини-бара?

 

Недолгое счастье

Прочитал рассказ Хемингуэя. «Недолгое счастье Фрэнсиса Мак… какого-то». Хороший рассказ, но не то чтобы феерия. Или фиеста.

А Владимир Познер считает, что это вершина мировой литературы. Я сам это слышал. В фитнес-клубе.

Не то чтобы мы ходим с этим великим человеком в один фитнес-клуб. Нет. Просто я любознательный. А еще у меня есть смартфон и наушники. На беговой дорожке в фитнес-клубе я слушаю всякие подкасты. Это был подкаст с Познером, и я послушал его.

Хороший подкаст. Не вру. Я соврал только про беговую дорожку. Настоящее название для тренажера, на котором я слушал Познера, мне неизвестно. Суть тренажера в том, что он модулирует подъем по лестнице. Да, ты как будто идешь по бесконечной лестнице вникуда. Я называю этот тренажер «Лестница Иакова». Есть такой американский фильм восьмидесятых годов. Страшный до чертиков. Там ветеран Вьетнама потихоньку сходит с ума от одиночества и бессмысленности, слоняясь по нью-йоркской подземке. А в конце выясняется, что на самом деле он умер двадцать лет назад под Сайгоном. А это вообще Чистилище, или что-то в таком роде.

Хороший фильм.

Познер рассказал в подкасте много хорошего. Думаю, это был тот случай, когда во время занятия я накачал в большей степени мозг, чем ягодичные мышцы. Хотя, по идее, должно быть наоборот.

Например, Познер говорил о Маршаке. Он очень интересно о нем рассказывал. Дело в том, что Познер когда-то, в шестидесятые, был его литературным секретарем. Отвечал на звонки, бегал на почту и, наверное, в магазин. Еще сидел у кровати, когда Маршак болел. Познер его очень ярко описал. Маршак много курил. Три пачки в день. Еще он плохо отзывался о других поэтах. Но Чуковского любил. А Бориса Заходера называл «Заднепроходер». На мой взгляд, так себе шутка. А Познер, оказывается, мечтал стать переводчиком с английского. А стал журналистом.

Почти моя история. Ну почти моя.

Причем здесь старина Хэм? Он видел его в детстве. Старик (без моря) приходил домой к его отцу. Отец Познера жил одно время в США и работал в киноиндустрии. Они собирались поставить фильм по «Снегам Килиманджаро». Или по другому какому-то фильму. А проблема Хэма в том, что все его экранизации — полное дерьмо. Чуть позже с похожей проблемой столкнется Стивен Кинг.

Эрнесто заходил в дом отца Познера, чтобы поговорить, а нельзя ли как-то переломить ситуацию. Нельзя ли наконец, вашу мать, поставить по моей книги, какой-то нормальный фильм. Что-то вроде «На Западном фронте без перемен», только еще лучше.

Наверное, отец Познера сказал «Конечно». Или «Само собой, старина». А потом получил советское гражданство и нахрен уехал из Америки. Потому что там начинался маккартизм. Такая вот странная история.

На следующий день после похода в фитнес-клуб я работал. Сидел на кухне и анализировал, анализировал, анализировал разные заявки. Одна заявка касалась работы одного фонда, председателем которого был как раз Владимир Познер. В прошлом году ему дали какую-то премию фонда. Есть фотография. Довольный Познер широко улыбается. Жаль только, что в статье об этом на сайте фонда его называют Позднер. Очень это непрофессионально, на мой взгляд.

Эта ошибка меня очень порадовала и даже воодушевила. Клянусь, это было самое яркое событие дня. А ведь именно в этот день Владимир Путин выступил с обращением к нации и признал сразу несколько аббревиатур.

Член

Я случайно узнал, как женщины измеряют мужские члены. Ну может, не все женщины, а некоторая их часть. Лучшая часть.

Поскольку линейка — это слишком громоздкое приспособление и его невозможно использовать незаметно они применяют следующий прием. Заранее замеряют расстояние между своим большим и средним пальцем. Это расстояние плюс-минус равно длине среднего члена. 

Да, некоторые члены выбиваются из общей массы и оказываются либо чуть больше, либо чуть меньше, либо значительно больше, либо значительно меньше. Но это, если использовать распределение Гаусса, не такие уж и частые варианты. Их можно отбросить. В основном, для измерения мужского члена достаточно знания расстояния между своим большим и среднем пальцем. 


Читать далее Член